Всё более разнообразными становятся герои фильмов и книг. Это приятно, ведь можно узнать себя не только в эпизоде, но и в эпицентре художественной вселенной. Помню, как в детстве в 90-е приходилось представлять себя Айвенго, Бильбо Бэггинсом или капитаном Немо. Ну, не служанкой же со страницы 135 или принцессой, которая просто сидит в замке и чего-то ждёт! Однако не всё, что как будто о нас и для нас, может нам на самом деле нравиться. Почему некоторые «иные» персонажи вызывают у нас скуку или раздражение? Предлагаю об этом поразмышлять.
Товарищи, у нас токенизм
Авторка текста «Чёрная русалочка» vs «настоящее искусство»: о здравом смысле и повесточке в кино» элегантно в пух и прах разносит аргументы противников «повесточки» в культуре. Думаю, всем доводилось слышать, как инклюзивные персонажи портят «настоящее искусство» своей «чрезмерной политичностью», но при этом всем ясно, что «настоящее искусство» в таких дискуссиях равно «то, что мне нравится», а «чрезмерная политичность» равно «идеи, которые мне не близки». На самом деле политика и социальные тенденции отражались в кинематографе всегда — даже когда никто не использовал такие умные слова, как «инклюзия». Поэтому аргумент о «настоящести» — чистая вкусовщина. А вот про мнение «ваша инклюзия неестественна!» хочется поговорить всерьёз.
Действительно, иногда смотришь фильм — и ловишь себя на мысли, что некоторые персонажи были введены в сюжет исключительно ради инклюзии. У них нет живой индивидуальности, а иногда даже внятной линии нет.
Именно такие ощущения возникали у меня при просмотре квир-сериала «Слово на букву Л: поколение К» (The L Word: Generation Q), где некоторые персонажи явно были созданы ради разнообразия: внешнего вида, сексуальных предпочтений и так далее. Дело было не в том, что они иные, а в том, что они отыгрывают иных. Такие герои_ни либо исполняли шаблонный сюжет, либо служили для затягивания хронометража, как филер для главных историй. Вероятная причина этому — токенизм.
Токенизм (англ. tokenism) — это формальное, символическое включение представител_ьниц уязвимых групп в некий процесс, призванное создать видимость разнообразия и справедливости без реальной работы, направленной на системные изменения. Проще говоря, ради галочки: «Смотрите, у нас здесь транслюди из эмигрантского сообщества!» или «Мы показали человека с инвалидностью!» Как будто то, как их показали и чего этим хотели добиться, значения не имеет. Но именно в этом и суть.
Вы, полагаю, видели не один фильм, где небелых персонажей убивали первыми, в лучшем случае — после парочки, которая занялась сексом. И это буквально воплощение того, как некоторые создател_ьницы относятся к инклюзивности: «Давайте добавим разнообразие, а потом быстренько его убьём, чтобы глаза не мозолило!»
Менее очевидный расклад — когда у главного белого персонажа есть небелый друг, но помимо этой дружбы у последнего нет ничего: ни биографии, ни интересов, ни собственного мнения (пример — Ру в «Голодных играх» (The Hunger Games)).
Другая ситуация — когда персонаж_ка существует исключительно вокруг своей инаковости. Например, друг-гей главной героини. Каким позитивным изменениям может способствовать линия друга-гея, которая полностью сведена к его стереотипной «гомосексуальности»? Или линия лесбиянки, сведённая к трудностям воссоединения с возлюбленной?
К тому же на стереотипн_ую персонаж_ку, если в фильме или книге нет других представител_ьниц этого сообщества, легко возложить бремя ответственности за сообщество целиком. Эта ответственность тяжела с разных сторон. Актриса или актёр рискуют сломаться под тяжестью подобного груза, а многие зрител_ьницы при этом будут разочарованы, потому что персонаж_ка, котор_ая представляет их родное сообщество, будет изображать лишь фрагмент реальности — и стереотипы только укрепятся. А культура как была неинклюзивной, так и останется.
На волнах хайпа (и хейта)
В стремлении к разнообразию в кино, театре, литературе или комиксах нет ничего плохого. Плохо, когда люди, которые смотрят на других без искреннего интереса, решают погреть руки на этом тренде.
Представьте, что вы снимаете фильм о мексиканском наркобароне, который совершил трансгендерный переход, начал новую жизнь и пытается исправить ущерб, нанесённый его деятельностью. Выглядит прогрессивно! К гадалке не ходи — завалят «оскарами». А что, если этот фильм о Мексике будет снят под Парижем? Что, если главную роль сыграет актриса с расистскими взглядами? А вы сами — режиссёр, не имеющий никакого отношения ни к Мексике, ни к трансгендерному сообществу, ни к человеческим трагедиям наркоторговли? Именно это произошло с мюзиклом «Эмилия Перес» (Emilia Pérez) французского режиссера Жака Одияра. Фильм получил почётные награды, но люди, о которых он якобы был снят, были в ярости. В Мексике даже сняли пародию на «Эмилию Перес» — о запретной любви между наследниками империи круассанов и багетов, с непременными беретами, тельняшками и мим-гримом.
Шквал критики вызывают и последние проекты американского режиссера Итана Коэна. Вместе со своей женой-сценаристкой Тришей Кук он создал фильмы «Красотки в бегах» (Drive-Away Dolls) и «Хани, не надо!» (Honey Don’t!), в которых Маргарет Куолли играет лесбийских персонажек. Лесбийское сообщество критикует эти фильмы за сексуализацию лесбиянок и стандартно мужской взгляд на женщин в целом.
Например, в фильме «Хани, не надо!» мужской персонаж неоднократно подкатывает к женскому персонажу Куолли, хотя она говорит ему, что «по девочкам». Неясно, какой посыл заложен в подобные сцены или в чём заключается юмор, поскольку негетеросексуальные женщины регулярно сталкиваются с тем, что их желания и стремления игнорируются. Возникает вопрос: зачем гетеросексуальному творческому тандему вообще понадобились такие образы? Коэн и Кук отвечают на этот вопрос, говоря, что они каким-то образом связаны с сообществом ЛГБТК+. И кто им запретит?
Больше внимания, больше уважения
И что, людям нельзя снимать или писать о том, что им интересно? К тому же некоторые сообщества по объективным причинам не обладают достаточно громким голосом — им не хватает денег, времени, человеческих ресурсов. Совершенно очевидно, что человек, живущий на улице, или многодетная мать в деревне заняты выживанием, а не написанием книг. Кто расскажет об их проблемах?
Кажется, неплохой рецепт даёт фильм Корда Джефферсона «Американское чтиво» (American Fiction). Главный герой Монк — состоятельный человек, писатель и профессор. Его книги нравятся ценителям, но издаются небольшими тиражами, а новый роман Монка вообще не хотят выпускать — говорят, что «недостаточно чёрный» по содержанию. В то же время книжные магазины наводнила книга о городском гетто, она бьёт рекорды продаж, а зал на встречах с её авторкой Синтарой полон людей. Монк уязвлён и ищет сатисфакции: он берёт псевдоним и пишет сатирический роман, напичканный стереотипами. Однако издатели готовы платить за такую книгу большие деньги, причём на серьёзных щах!
Затем жизнь сводит Монка и Синтару в одной комнате, и они обсуждают, где проходят границы вымысла, куда можно зайти, не имея соответствующего опыта. Синтара говорит, что не играет со стереотипами, а основывает свой рассказ на исследовании ситуации и разговорах с людьми, имеющими подобный опыт.
Если ты заинтересован_а в том, чтобы рассказать историю другого человека, ты можешь сделать это без фальши — но тебе потребуются желание исследовать и умение слушать.
Подойдя таким образом к теме, в которой у вас нет непосредственного опыта, вы сможете выразить мысли и чувства других, усилив их своим талантом, а не причинив вред, как делает это Итан Коэн. Когда же в сюжет просто включается геро_иня из определённого сообщества, также не лишним будет обратиться к источникам и реальным представител_ьницам этого сообщества, чтобы понять, насколько объёмно и реально выглядят эти персонажи. Этот человек в тексте — функция или дышит полной грудью? Донна Тартт не употребляла наркотики, когда писала «Щегла», но её герои и героини живее, чем некоторые живые люди.
Думаю, когда нас раздражает инклюзивн_ая персонаж_ка, дело не в том, что «инклюзия неестественна!», а в том, что персонаж либо был создан для галочки, либо его написали без реального интереса к его природе, стержню и мотивации.
В заключение поделюсь собственным опытом: в работе над моей дебютной книгой «Эйфория» мне помогала не только редакторка, но и сенситивная ридерка, которая много лет занимается темой инклюзивности и вместе с командой создаёт феминистский кинофестиваль.
К сенситивному ридингу (англ. sensitivity reading — «чувствительное чтение») можно обратиться, чтобы беспристрастно взглянуть на текст и обратить внимание на непреднамеренные вредные указания или выражения. Полезно! После итогового обсуждения из моей книги исчез эпизодический персонаж с физической особенностью, не имевший никакой истории и никакой активности. Всего пара реплик. Он появился ни для чего, и распрощаться с ним было так же просто. Параллельно исчезли такие немелкие мелочи, как мизогинные шпильки или обобщения, которые выдавали во мне не на 100% чувствительного белого человека.
Допускаю, что кто-то назовёт это самоцензурой. А я назову это глотком свежего воздуха. Потому что лично мне давно нечем дышать в книгах, где люди весом 90+ обязательно являются простаками и/или неприятными личностями; прихрамывающий человек — либо блистательный злодей, либо блистательный детектив; каждая ромская женщина владеет гипнозом; любой турист из Азии — «китаец»; а у лесбиянки грязные волосы и она умрёт. Кстати, есть такая беларусская книга — «Смерць лесбіянкі». Но мне больше нравятся лесбиянки живые.
Избавление от стереотипов — это не цензура. Это поиск новых слов, более близких к реальной жизни.
Авторка: Мария Пархимчик
Статья создана в рамках проекта «Together 4 values — JA», который совместно реализуют организации ІншыЯ і Razam e.V. при поддержке Министерства иностранных дел Федеративной Республики Германии.
