Мария живёт в областном беларусском городе. Когда 10 лет назад её ребёнок рассказал о своей трансгендерности, в тот момент небо и земля поменялись местами. Первый шок, долгие разговоры, поиск информации, консультации с психолог_инями и попытки разобраться, что вообще происходит.
Мария говорит, что задним числом многое кажется очевидным, но тогда, не зная о природе трансгендерности, она просто считала, что у неё дочка-пацанка, но придёт время, и она сменит эти кроссовки, брюки и банданы на совсем другие наряды. Время пришло — но совсем другое.
Первый визит к сексологу Мария начала фразой: «Помогите мне вернуть мою дочь». Год спустя она уже писала ему сообщение с просьбой выдать сыну разрешение на смену пола.
В этом интервью Мария рассказывает, как проходила путь принятия, разрушала стереотипы и как из личной боли вырос родительский клуб — место, где мамы квир-детей учатся жить дальше и помогают тем, кто только оказался на этом пути.
О первом годе после каминг-аута сына: «Боже, что происходит, мне это снится?»
Вы рассказывали, что когда всё узнали, то у вас небо с землёй поменялись местами. А когда всё вернулось на свои места и вы стали с лёгкой душой называть своего ребёнка сыном?
Где-то около года мне понадобилось. Это был самый сложный год в этой перестройке. Сын водил меня по магазинам мужской одежды, где выбирал себе всё, что сам хотел: мужскую обувь, одежду. Ему важно было, чтобы я присутствовала при этом и где-то что-то посоветовала. Я сначала думала: «Боже, что происходит, мне это снится?» — у меня волосы шевелились. Но потом посмотрела, с какой радостью он выбирает себе мужские ботинки, как оживает, как для него это всё естественно. И это подкупало. Было видно, что это по-настоящему, так не сыграешь.
В центре, в котором мой сын делал переход, работал сексолог. Он вёл моего сына и со мной тоже общался, объяснял многое. Я вначале спрашивала: «Может, мне всё-таки не называть его мужским именем, может, это ещё пройдёт?» А сексолог говорил: «Ни в коем случае. Наоборот, вам нужно именно мужским именем его называть и в мужском роде к нему обращаться. И чтобы все, кто близко с ним общаются, тоже так к нему обращались. Он должен прочувствовать, насколько ему комфортно в этом — только так мы можем понять, насколько это истинная трансгендерность».
Я читала в вашем интервью, что обе бабушки вашего сына отреагировали позитивно и сразу постарались перестроиться на правильные имя и местоимение. Здорово! А как в целом родственники восприняли эту новость?
Все восприняли весьма адекватно. Для меня лично эта вся ситуация была тяжёлой, поэтому мне было важно, как отреагируют мои близкие: не отвернутся ли, поймут ли, поддержат ли? Я такой человек — мне сложно одной, мне надо быть в обществе и чувствовать поддержку людей. И просто удивительно: всё оказалось значительно проще, чем я себе представляла. Мои близкие подруги меня тоже поддержали.
Было ли такое, что с кем-то пришлось прекратить общение из-за этого?
Нет, из родственников нет таких. Единственный барьерчик был с моим отцом. Он у меня человек хороший, но авторитарный и категоричный. Моя мама взяла на себя миссию ему всё рассказать, и первое, что отец сказал на это: «Была у меня внучка, а теперь нет». На что мама ему ответила: «Как хочешь, но если ты отвернёшься от ребёнка своей дочери, то у тебя и с ней могут отношения испортиться. Тебе это надо?» Так, она его убедила, и потом когда мой отец и сын встретились, они пожали друг другу руки. А в остальном все восприняли спокойно. Даже моя бабуля, которой на ту пору было уже больше 90 лет.
После каминг-аута у вас изменились отношения со своим сыном?
Мне всегда хотелось иметь близкие отношения со своим ребёнком, и мне казалось, что так оно и есть. Но когда сын сделал каминг-аут, он мне многое рассказал, в том числе как он воспринимал мою материнскую заботу и опеку. Оказывается, из-за того, что он просто играл эту роль, которую ему навязало общество, он не воспринимал нашу заботу — ему казалось, будто мы направляли её на другого человека. Он чувствовал себя, как в панцире, что отдалён от нас, что мы его не видим и не слышим.
Теперь, после каминг-аута и долгих разговоров о том, что у него творилось внутри, наши отношения стали искренними и открытыми. Теперь он чувствует, что я к нему обращаюсь и что вижу в нём личность.
Вспомнила, как однажды оставила своего ребёнка, ещё дошкольника, у бабушки на лето в деревне. Когда я приехала недели через три, он подошёл ко мне и сказал: «Мама, мы с бабушкой играли в игру, где она называла меня мужским именем. Давай и ты будешь называть меня мужским именем».
Уже тогда у меня было какое-то предчувствие, что я не увижу свою дочь взрослой. Я гнала эти мысли от себя, боялась их, но чувствовала, что в какой-то момент всё пойдёт не так, как в моих воздушных замках, где я представляла замужество дочери, как она родит внуков. Я тогда испугалась и в ответ на его просьбу потрясла за плечи с фразой: «Надеюсь, ты у меня нормальная?»
Как после этого ребёнок может чувствовать искренность в отношениях с мамой, когда та так реагирует на его детские фантазии? Тогда сын понял, что лучше затихариться до поры до времени, и решил, что будет безопаснее играть в эту игру, которую ему тут все навязывают, но со временем он разберётся, что с ним происходит. Он говорил, что боялся, что, пока он маленький, мы возьмём и силой куда-нибудь его заведём, где его станут лечить.
Знаю истории, когда родители ходили к экстрасенсам и гипнотизёрам из благих намерений.
Я ходила в церковь, ставила свечки и молилась. Были мысли насчёт экстрасенсов и психологов, но сын — уже взрослый на тот момент, когда сделал каминг-аут — сам занялся этим вопросом. За что я ему благодарна, потому что он не дал мне натворить бед.
О социализации и медицинском переходе: «Я поняла, что дисфория гораздо больше вредит организму человека, чем та же гормональная терапия»
Вы упомянули, что было страшно рассказывать родственникам, а все оказались принимающими. А что действительно оказалось страшным?
Как ему с этим жить. Также беспокоили эти дурацкие стереотипы в обществе, как ему социализироваться, что со здоровьем, операциями, гормональной терапией.
Я вычитала, что у трансгендерных людей довольно быстро подрывается здоровье. Я делилась с сыном этими переживаниями, а он говорил: «Мать, я лучше один день проживу в своей шкуре, и окружающие будут воспринимать меня тем, кем я являюсь, чем буду продолжать ходить в этом панцире, который каждый день съедает меня всё больше и больше».
Дисфория* у него началась на физическом уровне уже в лет 16. Левая половина тела будто немного перекосилась, как после каких-то параличей или инсультов — не сильно, но заметно. И я поняла, что дисфория гораздо больше вредит организму человека, чем та же гормональная терапия.
Я так понимаю, ваш сын делал медицинский переход в Беларуси? Сейчас это непросто сделать.
Да, нам повезло, потому что тогда была благодатная полоса, когда можно было это сделать относительно легко.
Это был 2015 год, тогда сын встал на учёт и регулярно, раз в месяц-два, ходил на консультации к сексологу, психологу, эндокринологу и другим специалистам. Ему даже пришлось полежать в психоневрологической клинике на стационаре для того, чтобы специалисты убедились в том, что это истинная трансгендерность, и исключили какие-то психические отклонения. Всё это он прошёл, и спустя год, как стал на учёт, назначили комиссию. В комиссии было около 15 человек. Я подписала бумагу о том, что не буду иметь претензий в случае ошибки.
С одной стороны, подписывать эту бумагу было легко: я понимала, что так могу помочь своему ребёнку, что он ждёт от меня этой поддержки — и я должна это сделать. А с другой стороны — тяжело. Мелькнула мысль, что, возможно, это действительно ошибка, и я своей рукой сейчас распишусь и эту ошибку тоже совершу.
Первый раз я пришла к сексологу со слезами и словами: «Помогите, пожалуйста, мне вернуть мою дочь». А год спустя я написала этому сексологу сообщение, так как он тоже был в составе комиссии: «Пожалуйста, сделайте всё возможное, чтобы дать моему сыну разрешение на смену документов, потому что за этот год я поняла, что это его путь и это его природа».
Я понимаю, что вряд ли чем-то посодействовали мои слова, но так или иначе сыну дали разрешение с первого раза. И тогда он срочно стал действовать. Потому что эти 18 лет он как будто не жил, как будто был связан по рукам и ногам. И вот он начал навёрстывать то, что было упущено. Оперативно занялся сменой всех документов. Спасибо людям, которые ему встретились на этом пути.
Об изменении взглядов и поддержке других родителей: «Мир для меня открылся в совершенно других красках»
Как вы до этого относились к квир-персонам?
Мне вообще нравится, что люди разные. Но раньше я считала, что это, скорее, какая-то блажь, мода, желание выделиться. Да, есть такие люди, пусть живут так, как им нравится: они мне не мешают, а я им не мешаю. А сейчас, конечно, я отношусь к ним совершенно по-другому. Для меня открылся мир в совершенно других красках, радужных (смеётся). Я узнала о природе трансгендерности и о том, что есть разные идентичности, и это вообще не желание человека, а природная данность. И, естественно, теперь я отношусь к ним с трепетным чувством.
Потому что на примере своего сына я уже понимаю, как тяжело добиваться своих базовых прав, которые нам, цисгендерным людям, выдаются при рождении бесплатным социальным пакетом. А им приходится свои базовые права отстаивать. Да ещё хорошо, если люди просто пройдут мимо — сколько гомофобии и насилия.
Вы говорили, что ваш сын помогал вам с информацией. Может, вы могли бы отметить книгу или фильм, которые сильно на вас повлияли?
Мы смотрели с ним фильм «Девушка из Дании». Это история жизни и любви трансгендерной женщины — первого человека, которая сделала операцию по смене пола.
Одна из первых брошюр, что он дал мне почитать, — «Мифы и факты о транссексуалах» сексолога Дмитрия Исаева. Там развеивается ряд мифов, в том числе было про то, что «трансгендерные люди долго не живут».
Сколько ни живут, но тем не менее живут — когда наконец-то они в своём теле и все окружающие это нормально воспринимают. А пока они это прячут — это нельзя назвать жизнью.
А в основном это была информация из интернета, интервью известных зарубежных людей. Ещё помогло, что в этот же год, как сын сделал каминг-аут, я встретилась с психологиней. В Беларуси тогда работала правозащитная организация, которая находила родителей квир-детей и приглашала на консультацию. Сначала мы встретились с психологиней один на один, потом ещё одна мама пришла, потом ещё одна — и так вокруг неё образовалась группа мам.
Первое время было море слёз. У нас на столе стояла большая салфетница — откуда салфетки только по кругу разлетались. Всё было через слёзы, через проживание личной трагедии каждой из нас. За 10 сеансов мы понемножку стали приходить в себя, и я не представляю, как проживала бы тот период без сильной поддержки со стороны психологини и таких же мам, как я.
А потом это переросло в наш родительский клуб. Ещё добавлялись мамы, которые находили нас через своих детей. Так мы продолжаем встречаться по сей день.
Вы принимаете новых родителей, которые столкнулись с этим?
Да, конечно, принимаем. Это одна из наших целей — чтобы родители, которые нуждаются в безопасном и поддерживающем пространстве, находили нас, мы объединялись, вместе решали насущные вопросы и просто душевно общались. С нами можно связаться через международную родительскую организацию «Плюс Голос».
Мы прекрасно понимаем, как важна поддержка. Я помню, как 10 лет назад сама хотела уйти из жизни, как было тяжело принять и понять, как дальше с этим жить. В этот момент оказывать поддержку родителям очень важно.
В группе мы общаемся, обмениваемся новостями, информацией юридического и медицинского характера и разными нюансами, которые помогают нам и нашим деткам выживать в этом мире.
Кажется, в таких сообществах всегда больше мам, чем пап…
Так оно и есть. У нас вообще до сих пор одни мамы. Далеко ходить не надо — наш папа не хочет этим заниматься. И даже в нашей международной родительской группе в основном мамы, отцов единицы.
Отцы немножко отстраняются, но я не знаю, с чем это связано. Переводить на мужское и женское не хочется, потому что я уже отошла от этого. Очень уж бдит сынок — как только я начинаю где-то градировать на мужское и женское, он мне: «Опять говорит сексизм». Так что это у пап надо спросить, почему так.
О принятии: «Предательские мысли о “дочери” ушли — я люблю своего сына таким, какой он есть»
Уже прошло 10 лет. Ушла ли эта растерянность, или она до сих пор ощущается?
Растерянности, конечно, уже нет. Земля опять вернулась на своё место, и я твёрдо стою на ногах с чувством полного принятия. Сейчас у меня абсолютно нет такого «ах, если бы всё-таки была дочь». Я даже думаю, что это предательские мысли по отношению к моему сыну. Мне кажется, что он всегда был именно таким, какой есть сейчас, и я его люблю, именно таким. Другого мне не надо. В этом я твёрдо уверена. Он настолько органичен в своём образе, что я просто рада, что он всё-таки выстоял и что он есть, что он живёт эту жизнь насколько может полноценно.
Мне около года понадобилось, чтобы прийти в себя. Это был такой период, что было страшно от мыслей, что жизнь разрушилась и я уже никогда не смогу радоваться этой жизни, солнцу и миру. Но это всё прошло.
Сейчас, когда я вижу человека в депрессии, я понимаю, как сложно подобрать правильные слова. Иногда лучше промолчать, чем навредить чем-то вроде «расслабься», «всё будет хорошо», «потерпи» — это, конечно, не те слова.
И пусть я не всегда могу найти нужные слова, но очень хочется донести свой опыт: в жизни бывает так тяжело, что кажется — жить дальше просто невозможно. Но потом, каким-то чудом, ты восстанавливаешься, поднимаешься и снова чувствуешь полноту жизни. Даже из, казалось бы, безвыходных ситуаций можно выйти, потому что человеческая природа удивительно сильная и глубокая.
Статья создана в рамках проекта «Together 4 values — JA», который совместно реализуют организации ІншыЯ і Razam e.V. при поддержке Министерства иностранных дел Федеративной Республики Германии.
