Дискуссия «Как с годами менялось понимание инклюзии?»

Что мы имеем в виду, когда говорим «инклюзия» и «инклюзивный»? А как понимает инклюзию беларусское государство? Дискуссия «Инклюзия по-беларусски. Три поколения одного дела» собрала активисто_к разных генераций, чтобы порассуждать о том, как с годами менялось понимание инклюзии в Беларуси, в какой точке мы находимся сейчас и что может сделать кажд_ая, чтобы мир стал хоть чуть-чуть инклюзивнее.

Участни_цы дискуссии:
Владимир Корж, CSO Fusion, эксперт по развитию организаций гражданского общества, в секторе — более 30 лет;
Марина Штрахова, соосновательница «ІншыЯ», амбассадорка сквозных ценностей, в секторе — с 2011 года;
Джейн Базюк, независимая правозащитница, квир-активистка, в секторе — с 2023-го.

Как объяснить, что такое инклюзия?

Владимир: Сначала основной смысл инклюзии был во включении, то есть мы должны включить кого-то куда-то. Как включать, кого включать, куда включать — это уже нюансы, и они изменялись.

Марина: Я бы сказала, что инклюзия — это о том, что каждый и каждая могут делать то, что хотят, без барьеров и дополнительных действий. Если говорят про доступные поезда и добавляют: «Покупайте билет, а после звоните сюда, чтобы вам организовали доезд, сюда напишите e-mail, туда пошлите факс», то для меня это уже не инклюзия.

Джейн: Инклюзия неразрывно связана с правами человека. Это о том, что любой человек имеет право присутствовать в каком-то пространстве: физическом, политическом, культурном — с правом быть собой без дополнительных объяснений, извинений за себя, за то, кем он есть. И без встречной дискриминации.

Марина: Как-то я была на программе Community Connections в Штатах, и мы пришли в организацию, которая занималась трудоустройством людей из разных уязвимых групп. Пока нам рассказывали success stories [истории успеха], одна из участниц долго слушала, а потом спросила: «Слушайте, я не понимаю: так а кем они могут работать?» И американец такой: «Что?» Она говорит: «Ну кем? Какую работу вы можете найти, если они к вам приходят?» Американец просто не понимал, что происходит, но наконец сказал: «Любую! Кем хотят — такую и находим работу». В этот момент я поняла, как объяснять, что такое инклюзия. Это о том, чтобы каждый мог стать тем, кем хочет.

Как изменялось понимание инклюзии в Беларуси?

Если кратко:
На тему инклюзии в Беларуси стали обращать серьёзное внимание с появлением гражданского сектора. Организации перенимали опыт из-за границы и импортировали в страну хорошо разработанные практики.
Сначала инклюзия понималась в контексте доступности, но постепенно смыслы расширялись и углублялись.
Общественные организации плодотворно сотрудничали с государством и влияли на то, чтобы инклюзия закреплялась на уровне законов и норм. Параллельно среди активисто_к закреплялось понимание инклюзии как всеобщей ценности.
Сегодня инклюзия — базовая ценность при создании большинства беларусских общественных инициатив и организаций.

Владимир: Разговор про инклюзию, инклюзивность фактически начался с появления сектора общественных организаций, в середине 1990-х. «Фиальта», Беларусская ассоциация клубов ЮНЕСКО, Беларусская ассоциация помощи детям-инвалидам и молодым инвалидам, «Дети. Аутизм. Родители», РАИК (Республиканская ассоциация инвалидов-колясочников) — у этих организаций были связи с заграницей, а заграницей уже существовали разные подходы к тому, как включать людей в активную жизнь. И благодаря общественным организациям начал передаваться опыт.

Государство только употребляло термины, но не сильно заморачивалось тем, что это значит. Но без системы ничего невозможно внедрить так, чтобы оно оставалось навсегда, поэтому нам всё время приходилось сотрудничать с государством. В 2011 году приняли Кодекс об образовании, где инклюзию включили как обязательную составляющую, а в 2016-м приняли Конвенцию ООН о правах людей с инвалидностью, и тогда инклюзия из социальной помощи, которая развивалась как иждивенчество, стала приобретать смыслы прав человека.

Главная эволюция за время моей работы — превращение инклюзии в ценность и передача этой ценности от себя ближайшему другу и дальше. В этом и есть предназначение общественных организаций: инклюзия должна стать ценностью не только для тех, кто ей занимается, но и для тех, кого она так или иначе касается. А касается она абсолютно всех.

Марина: В 2014–2016 годах было ощущение, что даже сектор, уже не говоря о государстве или людях вокруг, воспринимает инклюзию буквально в двух векторах: это про людей с формально признанной инвалидностью и про доступность. Со временем это суперсильно изменилось. Недавно мы проводили исследование о ценностях в секторе, у нас было более 40 интервью, и все люди, которые участвовали в этих интервью, сказали, что инклюзия — это про всех.

Также стало важным не только работать для разных групп и с этими группами, но и чтобы команды были разнообразными. Пришло понимание, что не может исключительно мужская или исключительно женская команда делать что-то для смешанной группы, а если мы работаем для ЛГБТК+, должны быть такие люди в команде. Подход «делаем что-то для кого-то, может быть, даже не зная нормально, что этим людям нужно», изменился на «мы делаем что-то вместе с ними, включаем их потребности, пытаемся лучше узнать, что конкретно нужно здесь и сейчас». В новых организациях инклюзия, гендерное равенство — это база-база.

Джейн: Да, для нового поколения активистов и активисток инклюзивность — это базовая ценность при создании любой инициативы и организации. Это заложено в ДНК нашей деятельности. Кроме того, мне кажется, стал больше популярен интерсекциональный подход. Сейчас многие организации, даже если имеют фокус на определённую социальную группу, всё равно включают в свою работу людей с разными пересекающимися уязвимостями. То есть, если мы работаем с ЛГБТК+-людьми, мы в том числе смотрим на ЛГБТК+-людей с инвалидностью, большое внимание уделяем гендерному балансу, женщинам.

Как инклюзия проникала в язык?

Марина: Коммуникация изменилась: мы начали использовать феминитивы, замечать язык вражды. «Живая библиотека» 2014 года — это библиотека с читателями, участниками, организаторами и библиотекарями. «Живая библиотека» 2017 года — это библиотека с участниками и участницами, читателями и читательницами, библиотекарями и библиотекарками. Это менялось на глазах. [До создания «ІншыЯ» Марина Штрахова развивала в Беларуси международный формат «живых библиотек» — мероприятий против дискриминации и стереотипов, где «книгами» выступают люди из уязвимых групп. — прим. ред.]

Владимир: Я помню, как в 1995-1996 году мы приехали поучиться у немецких коллег неформальному образованию. Во всех их книжках все существительные, которые относились к людям, были написаны гендерно корректно. И мы дико смотрели на это и говорили: «Зачем? И так всё понятно». А уже в начале 2000-х я как фасилитатор обязательно говорил «участники и участницы».

Джейн: Несмотря на то что я из нового поколения, для меня многие слова тоже были в новинку и мне приходилось учиться. Стоит вспомнить такую классную штуку, как медиарешебник, подготовленный «Журналистами за толерантность». Он подсказывает, как писать о разных группах людей. Я использовала его как «библию» в начале своей работы.

Что делает беларусское государство и куда стоит прилагать силы общественным активист_кам?

Джейн: Государство осталось в далёких процессах на уровне работы с людьми с инвалидностью, с ВИЧ-позитивными людьми. Но государство не замечает другие социально уязвимые группы, не поддерживает их, а иногда ещё и преследует на законодательном уровне [в апреле 2026 года беларусские власти приняли закон, который предусматривает наказание за «пропаганду» ЛГБТК+, «смены пола» и бездетности. — прим. ред.]. И даже для людей с инвалидностью в Беларуси не появилась безбарьерная среда, есть куда расти.

Мы со своей стороны должны продолжать заниматься просветительством, развивать инклюзивные практики и передавать их от организации к организации, потому что, как выясняется, даже организациям, работающим с правами человека, иногда не хватает инклюзивности. Нам есть что развивать дальше даже в условиях изгнания, чтобы в будущем мы могли эти практики привезти с собой в Беларусь и внедрять их на государственном уровне. Также важно, чтобы люди внутри Беларуси чувствовали ценность инклюзии, и мы должны пытаться до них достучаться через соцсети и медиа.

Марина: Большую часть социальной работы государство выполняло только и исключительно через организации гражданского общества, и это, в принципе, продолжается. Традиционные направления существуют и развиваются, что-то меняется к лучшему. Например, сокращается список запрещённых профессий для женщин. Когда-то мы с «Живой библиотекой» пытались сделать карту доступности, но для этого нужна была сложная инфраструктура. После 2020-го государство создало специальный ресурс, на котором все государственные организации должны отчитываться, что у них доступно, что не доступно, и улучшать результаты.

Ясный язык стал государственным стандартом, но эту идею лоббировала и адвокатировала общественная организация. Не государство придумало эту историю. Все классные идеи приносит общественный сектор.

Владимир: Беларусское государство до того, как стало «не до законов», хвалили за то, что написанное в законе было свято и никто никогда не имел права ничего сделать против того, что написано в законе. И мы добивались того, чтобы какую-то норму или стандарт вписали в какой-то закон, конвенцию, кодекс. Тогда это гарантировало, что это будет исполняться и никто не сможет это нарушить. Поэтому роль нашего сектора — делать так, чтобы инклюзия и прочее, что нам нужно на уровне ценностей, каким-то образом было зафиксировано в законе. Тогда это останется в стране, пока не найдётся умник, который скажет: «Это не для нас».

Проблема в том, что для чиновника самая главная ценность — это его собственная безопасность. Если в какой-то момент что-то создаёт ему риск, то, скорее всего, оно будет вычеркнуто, и никаких положительных изменений не случится.

Про государство забыть невозможно, но это не первая целевая группа. Всё-таки надо работать с населением, хотя бы с его активной частью, чтобы ценности изменялись в лучшую сторону. Может быть, самый лёгкий путь — это не бояться делать замечания, когда вы видите, что что-то делается не так.

Что кажд_ая в состоянии сделать по-новому или по-другому уже сегодня?

Марина: Когда мы слышим какой-то новый для нас запрос, особенно если он отличается от наших потребностей, то периодически может возникать такое чувство типа «Зачем им ещё и это?» Предлагаю остановить себя на этой мысли, сделать шаг назад и подумать: «А почему действительно это нужно человеку? Почему человек это озвучивает? Наверное, это важно». Не обесценивать, не думать, что это какой-то каприз, а прямо задуматься. Это сложно, но это суперважно для инклюзии, чтобы новые люди с новыми потребностями включались и чувствовали себя включёнными.

Джейн: Инклюзия начинается всегда с себя, и она про тех людей, которые вокруг. Не забывайте лишний раз проверить себя. Не забыла ли я включить кого-то в свою работу? Правильно ли я говорю о ком-то? Чему мне ещё стоит поучиться? Я не встречала ни одного человека, который был бы инклюзивным абсолютно ко всем. У всех могут быть свои предубеждения.

Владимир: У каждого есть своё предназначение. Каждый и каждая должны выполнять то, что они считают своим предназначением в жизни. Никогда не останавливаться. Тогда что-то изменится.